Неточные совпадения
Мать преподавала в гимназии французский и немецкий языки, а ее отдала в балетную школу, откуда она попала в
руки старичка,
директора какого-то департамента министерства финансов Василия Ивановича Ланена.
— И тогда, — прервал таможенный
директор, — будь я киргизский баран, а не коллежский советник, если эти воры не выдадут нам своего атамана, скованного по
рукам и по ногам.
«Какая она?» — думалось ему — и то казалась она ему теткой Варварой Николаевной, которая ходила, покачивая головой, как игрушечные коты, и прищуривала глаза, то в виде жены
директора, у которой были такие белые
руки и острый, пронзительный взгляд, то тринадцатилетней, припрыгивающей, хорошенькой девочкой в кружевных панталончиках, дочерью полицмейстера.
— Помилуй: это значит, гимназия не увидит ни одной книги… Ты не знаешь
директора? — с жаром восстал Леонтий и сжал крепко каталог в
руках. — Ему столько же дела до книг, сколько мне до духов и помады… Растаскают, разорвут — хуже Марка!
— Конечно, он вам зять, — говорила Хиония Алексеевна, откидывая голову назад, — но я всегда скажу про него: Александр Павлыч — гордец… Да, да. Лучше не защищайте его, Агриппина Филипьевна. Я знаю, что он и к вам относится немного критически… Да-с. Что он
директор банка и приваловский опекун, так и, господи боже,
рукой не достанешь! Ведь не всем же быть
директорами и опекунами, Агриппина Филипьевна?
Nicolas подхватил Привалова под
руку и потащил через ряд комнат к буфету, где за маленькими столиками с зеленью — тоже затея Альфонса Богданыча, — как в загородном ресторане, собралась самая солидная публика: председатель окружного суда, высокий старик с сердитым лицом и щетинистыми бакенбардами, два члена суда, один тонкий и длинный, другой толстый и приземистый; прокурор Кобяко с длинными казацкими усами и с глазами навыкате; маленький вечно пьяненький горный инженер;
директор банка, женатый на сестре Агриппины Филипьевны; несколько золотопромышленников из крупных, молодцеватый старик полицеймейстер с военной выправкой и седыми усами, городской голова из расторговавшихся ярославцев и т. д.
Ярченко послал через Симеона приглашение, и актер пришел и сразу же начал обычную актерскую игру. В дверях он остановился, в своем длинном сюртуке, сиявшем шелковыми отворотами, с блестящим цилиндром, который он держал левой
рукой перед серединой груди, как актер, изображающий на театре пожилого светского льва или
директора банка. Приблизительно этих лиц он внутренне и представлял себе.
Преподавание драматического искусства находилось при мне в
руках четырех"сосьетеров": (постоянных членов труппы) Сансон, Ренье, Брессан и посредственный актер Тальбо. Отдел этот составлял маленькое"государство в государстве". Главное начальство в лице
директора, композитора Обера, ни во что не входило. Но я все-таки должен был явиться и к Оберу — попросить позволения посещать классы декламации, которое он мне сейчас же и дал.
К нам приехал новый
директор, Долгоногов, о котором я уже говорил выше. Все, начиная с огромного инспектора и кончая Дитяткевичем, сразу почувствовали над собой авторитетную
руку. Долгоногова боялись, уважали, особенно после случая с Безаком, но… не знали. Он был от нас как-то далек по своему положению.
Так он вошел в дом, где остановился генерал — губернатор. Минуты через три он вышел оттуда в сопровождении помощника исправника, который почтительно забегал перед ним сбоку, держа в
руке свою фуражку, и оба пошли к каталажке. Помощник исправника открыл дверь, и
директор вошел к ученику. Вслед за тем прибежал гимназический врач в сопровождении Дитяткевича, и другой надзиратель провел заплаканную и испуганную сестру Савицкого…
Надо, впрочем, отдать справедливость
директору, что несмотря на то, что он на первых же порах отличил от других новую ученицу и стал явно и настойчиво за нею ухаживать, это не помешало ему убедиться в ее музыкальной неподготовленности и маленьком голоске, и сдать ее в класс драматического искусства, на
руки Марина — своего безопасного соперника в ферлакурстве, уверив Александру Яковлевну, что лишаясь ее как ученицы, он приносит жертву на алтарь искусства, так как у нее, по его мнению, разделенному с Мариным — авторитетом в этом деле, — несомненные задатки драматической актрисы, и на его совести лежал бы грех лишения отечественной сцены ее лучшего будущего украшения.
Вслед за тем вошел и названный Федор Иваныч в вицмундире, с лицом румяным, свежим и, по своим летам, а равно и по скромным манерам, обнаруживавший в себе никак не выше департаментского вице-директора. В
руках он действительно держал масляной работы картину в золотой раме.
Тулузов не замедлил лично явиться в губернский город для выражения своей благодарности господину
директору и, получая из
рук Ивана Петровича патент на орден, тут же, не задумавшись, сделал новое предложение...
Директор принял его милостиво, пристально посмотрел ему в глаза, как будто отыскивал там следы чего-то, и, взяв из его
рук докладную записку, дружески молвил...
Сочинение это произвело, как и надо ожидать, страшное действие… Инспектор-учитель показал его
директору; тот — жене; жена велела выгнать Павла из гимназии.
Директор, очень добрый в сущности человек, поручил это исполнить зятю. Тот, собрав совет учителей и бледный, с дрожащими
руками, прочел ареопагу [Ареопаг — высший уголовный суд в древних Афинах, в котором заседали высшие сановники.] злокачественное сочинение; учителя, которые были помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча себе под нос...
Громкий, властный топот шагов. Все ближе. Двери настежь. Вошел министр. Высокий, бритый, представительный, за ним — попечитель учебного округа Капнист,
директор, инспектор, надзиратели. Министр молча оглядел нас. Мы,
руки по швам, выпучив глаза, глядели на него.
Несмотря на твердое намерение начать службу, Калинович, однако, около недели медлил идти представиться
директору. Петербург уж начинал ему давать себя окончательно чувствовать, и хоть он не знал его еще с бюрократической стороны, но уж заранее предчувствовал недоброе. Робко и нерешительно пошел он, наконец, одним утром и далеко не той смелою
рукою, как у редактора, дернул за звонок перед директорской квартирой. Дверь ему отворил курьер.
— Monsieur Калинович, где вы? Досадный! Пойдемте; я вас представлю вашему
директору. Я сейчас уж говорила ему, — произнесла баронесса и взяла его за
руку.
— До свиданья, — повторил
директор и еще раз пожал ему
руку.
— Pardon, comte [Извините, граф (франц.).], — заговорил он, быстро подходя и дружески здороваясь с молодым человеком. — Вот как занят делом — по горло! — прибавил он и показал
рукой даже выше горла; но заявленные при этом случае, тщательно вычищенные, длинные ногти сильно заставляли подозревать, что не делами, а украшением своего бренного и высохшего тела был занят перед тем
директор.
— Очень рад с вами познакомиться, — говорил
директор, протягивая к нему
руку и устремляя уж глаза на развернутую перед ним бумагу, и тем свидание это кончилось.
При всем уменье владеть собой Калинович чувствовал, что начинает теряться: дрожащими
руками взял он сигару и неловко закурил ее;
директор тоже закурил и, кажется, приготовлялся говорить много и долго.
Старик ушел. Что-то вроде насмешливой гримасы промелькнуло на лице чиновника в мундире.
Директор между тем вежливо, но серьезно пригласил движением
руки даму отойти с ним подальше к окну. Та подошла и начала говорить тихо: видно было, что слова у ней прерывались в горле и дыхание захватывало: «Mon mari… mes enfants…» [Мой муж… дети… (франц.).] — слышалось Калиновичу.
Директор, слушая ее, пожимал только плечами.
Последним Сарматов подкупил всесильного Прейна, который молча и многознаменательно пожал
руку театральному
директору.
Когда
директор кончил, акционеры вздохнули с облегчением и очень искренно, с нескрываемым удовольствием принялись жать ему
руку.
Вслед за Мартыновым робко выдвинулся на сцену наш
директор В. Ф. Малиновский со свертком в
руке.
Собирался на гимнастику пятый класс. Построились в одну шеренгу, и учитель гимнастики, поручик местного резервного батальона, собирался что-то скомандовать, но, увидя
директора, пошел к нему навстречу.
Директор пожал ему
руку, рассеянно поглядел на гимназистов и спросил...
Екатерина Ивановна Пыльникова, Сашина тетка и воспитательница, сразу получила два письма о Саше: от
директора и от Коковкиной. Эти письма страшно встревожили ее. В осеннюю распутицу, бросив все свои дела, поспешно выехала она из деревни в наш город. Саша встретил тетю с радостью, — он любил ее. Тетя везла большую на него в своем сердце грозу. Но он так радостно бросился ей на шею, так расцеловал ее
руки, что она не нашла в первую минуту строгого тона.
Представьте себе столоначальника, которому
директор, под веселую
руку, сказал бы: «Любезный друг! для моих соображений необходимо знать, сколько Россия может ежегодно производить картофеля — так потрудитесь сделать подробное вычисление!» Встал ли бы в тупик столоначальник перед подобным вопросом?
Палтусов незаметно приосанился, передал низкую поярковую шляпу из правой
руки в левую и пошел к стеклянным дверям кабинета, где сидят обыкновенно
директора.
Аристархов и Фанни Викторовна по интриге «левой
руки»
директора «Зала общедоступных увеселений», так звали за кулисами дебелую певицу, имевшую сильное влияние на
директора, потеряли место, а газета, где работал Свирский, прекратила свое существование, впредь до возобновления, когда она выйдет улучшенной и более соответствующей идее издателя, как сказано было в успокаивающем обобранных подписчиков объявлении.
Между тем слух о необыкновенных его способностях разнесся вскоре по целому Петербургу. Сам
директор училищ приезжал несколько раз в пансион и любовался Алешею. Учитель носил его на
руках, ибо чрез него пансион вошел в славу. Со всех концов города съезжались родители и приставали к нему, чтоб он детей их принял к себе, в надежде, что и они такие же будут ученые, как Алеша.
После Кунтша театр на Красной площади перешел в
руки Отто Фюрста; представление у последнего чередовалось с русскими представлениями: русские давались по воскресеньям и вторникам, а немцы играли по понедельникам и четвергам; немецкие и русские пьесы представлялись под управлением Фюрста. В труппе последнего женские роли впервые исполняли женщины: девица фон-Велих и жена генерального
директора Паггенканпфа, в русских документах попросту переделанная в Поганкову.
— Полноте, господа! Полноте! Ваша судьба теперь в моих
руках: стоит мне подняться к
директору — и вы погибли!
— Ну, положим, что и побольше, — возразил Янсутский. — Я-с эти дела знаю очень хорошо: я был и производителем работ, и начальником дистанции, и подрядчиком, и
директором, — в настоящее время нескольких компаний, — и вот, кладя
руку на сердце, должен сказать, что точно: вначале эти дела были превосходные, но теперь этой конкуренцией они испорчены до последней степени.
Директор круто остановился и с тем же недовольным лицом выжидательно засунул
руки в карманы шубы.
№ 1.
Директор, генерал-майор Перский (из воспитанников лучшего времени Первого же корпуса). Я определился в корпус в 1822 году вместе с моим старшим братом. Оба мы были еще маленькие. Отец привез нас на своих лошадях из Херсонской губернии, где у него было имение, жалованное «матушкою Екатериною». Аракчеев хотел отобрать у него это имение под военное поселение, но наш старик поднял такой шум и упротивность, что на него махнули
рукой и подаренное ему «матушкою» имение оставили в его владении.
Мы опять поняли, чего хочет наш
директор, и не позволили себе против него никакой неуместности, но демидовское угощение мы все-таки есть не стали и нашли ему особое определение. В то самое мгновение, как первый фланговый из наших старших гренадеров протянул
руку к корзине и взял горсть конфект, он успел шепнуть соседу...
Офицеры,
директор и все учителя улыбнулись из приличия, и я тоже почувствовал на своем лице приятную неискреннюю улыбку. Милейший Ипполит Ипполитыч, учитель истории и географии, всегда говорящий то, что всем давно известно, крепко пожал мне
руку и сказал с чувством...
И вот осторожным движением он снял мою
руку, пожал мои пальцы и, подняв глаза на
директора, ровным и, по-видимому, спокойным голосом произнес...
До сих пор выступали наемные статисты, теперь
директор желает передать это дело в
руки «курсовых».
Директор завода, Назарыч, лысый, остроглазый старовер, никогда не ладил с учителями, но этого, который теперь суетливо помахивал
рукой, он презирал и ненавидел, сам не зная за что.
(11) Не имея под
руками подлинных записок княгини Дашковой (или Дашкавой, как тогда писали), я должен был ограничиваться отрывками из них, переведенными в наших журналах: «Москвитянин», 1842, №№ 1, 2, «Современник», 1845, № 1. В особенности интересен для нас отрывок, помещенный в «Современнике», потому что в нем рассказывается о назначении княгини
директором Академии.
За ним всегда шла репутация
директора «со счастливой
рукою».
За ней подошли две сестрицы Зайка и Лиска. Они так привыкли делать все сообща, что и теперь захотели обе в одно и то же время запустить
руки в мешок. Но господин Орлик вовремя предупредил, что этого нельзя, и девочки покорились ему со вздохом. С Гусыней произошло некоторое замешательство. Машенька Степанович подошла к мешку вплотную и стояла перед ним, в неизъяснимом ужасе глядя на
директора.
Робко приблизилась девочка к
директору и, постояв секунду перед ним, скользнула пальцами по мешку, но
руку в него опустить не решилась. Она точно боялась, что ненавистный билетик сам приклеится к её пальцам и таким образом уличит ее. Потом, как ни в чем не бывало, она отошла к группе подруг, уже взявших билетик.
Девочки ходили торжественные и притихшие, зная, что это совещание является неспроста, и что их ждет что-нибудь, новое и необычайное. Наконец, ровно в девять часов вечера, когда большой колокол ударил свой обычный призыв к чаю, двери директорской комнаты распахнулись, и господин Орлик вышел в столовую, где находились пансионерки. В
руках он нес большой темный мешок, перевязанный бечевкой. Лицо
директора было сухо и серьезно.
Натянувши с помощью жены штиблеты и оглядев себя еще раз в зеркало, учитель взял свою суковатую палку и отправился на обед. У самого входа в квартиру
директора фабрики, где устраивалось торжество, с ним произошла маленькая неприятность. Он вдруг закашлялся… От кашлевых толчков с головы слетела фуражка и из
рук вывалилась палка, а когда из квартиры
директора, заслышав его кашель, выбежали учителя и инспектор училищ, он сидел на нижней ступени и обливался потом.
Однажды утром, во время репетиции, он наскоро перекрестился да взял и пошел к самому Суру в его директорский кабинет: «Господин
директор, я имею честь просить у вас
руку и сердце вашей младшей дочери, мадемуазель Ольги».
— Мадам Сур, я сейчас имел честь и счастие просить у господина
директора руку и сердце вашей прекрасной…